Анна Козлова. Писатель и Позор.
(мог ли Маканин написать рассказ?)

Прямая простая линия.

  В литературной судьбе Владимира Маканина все было уместно, правильно и вовремя. Достойный незамеченный дебют, тяжело сносимый статус непечатающегося писателя и многолетняя поза цапли, когда стоишь на одной ноге на краю. Эта пограничность по отношению к советской власти и вынужденное безмолвие, как по накатанной лыжне, вынесли Маканина в послеперестроечный либерализм, чьим флагманом он едва не стал. Не стал, потому что удержал маску на лице, маску, вроде той, что носила цензорша из "Удавшегося рассказа о любви", в старости державшая бордель и уносившаяся в прошлое через трещины в паркете.
  С самого начала Маканин обнародовал свой собственный стиль качественного письма, к таланту не замедлили явиться поклонники. Словословия подкреплял нравственно непреклонный анфас бородатого, с горькой усмешкой писателя, такого, каким он и должен быть. Несомненно, повесть была излюбленной формой Владимира Маканина, ему удалось укрепиться в жанре и заставить критиков говорить об особенном очаровании "маканинской маленькой повести". С простотой Гоголя писатель выводил на сцену застоя хмурую нервную даму со скучной судьбой и непозволительно глубокими морщинами: "Познакомьтесь, это - частная жизнь человека". Нет, совсем не богемная алкоголичка Людмилы Петрушевской, а простая и гениальная мысль, которая доступна всякому, которая есть у всякого израненного, обветренного, потерянного в безличности существования.
  Экзистенциальный мотив ничтожества персонажа звучал у Маканина во всю силу уральских легких. Он транслировал бездействующим, помешавшимся в своих НИИ советским гражданам жалость и чудовищный страх. "Прирожденный реалист", со слов Льва Аненнского, добавлял реальности свою личную громкую ноту, пародоксальную и пародоксально ясную. Математическое образование сказалось на прозе Маканина в том смысле, что всякая его вещь была подобна уравнению. Его можно было сравнивать с Эйнштейном, ибо если теоретик относительности подходил к науке предельно творчески, то Владимир Маканин перенес на литературу законы формулы. Смысл любой формулы в том, чтобы найти неизвестное, "Х", методом замещения - когда "Х" переносится в область психики, игра становится интереснее. Эйнштейн говорил, что "пока законы математики остаются определенными, они не имеют ничего общего с реальностью; как только у них появляется нечто общее с реальностью, они перестают быть определенными". И в этом смысле считать Владимира Маканина реалистом - смелость, если не хулиганство. Ни одного типичного героя в типичных обстоятельствах он не создал, и реальность его произведений всегда напоминала жидкую амальгаму, из которой выпадает то разящий нож, то пуля, а то и просто огромная рука, страхующая рабочих от падения со строительных лесов (рассказ "Сюр в Пролетарском районе"). Взаимоотношения с реальностью-амальгамой у героев были столь же условные: сунуть в нее руку с ножом и не сомневаться, что попадешь в живое тело.
  До определенного момента Маканин сознавал, что, помимо изящной четкости, у формулы есть и другая сторона - искусственность. Та искусственность, которой ему удавалось фехтовать, делая внезапные, неожиданные выпады. В романе "Андеграунд, или герой нашего времени" все обещало скатиться до околополитического брюзжания героя-полубомжа, но два немотивированных, зверских убийства, совершенных Петровичем, настолько изменили ракурс действия, что оставалось только почесаться и сказать: "Ай да Маканин!". "Андеграунд" вообще является своего рода переломной книгой, как в творчестве, так и в литературной судьбе писателя. Роман, удостоенный Государственной премии, оставил на месте прежнего Владимира Маканина горстку пепла. А возродился из пепла совсем другой автор.

Вещество сна.

  Цикл рассказов "Высокая-высокая луна", напечатанный в "Новом мире", оставил привкус старческой горечи и бессилия. Муж из нашумевшего "Могли ли демократы написать гимн?", в пятьдесят лет не способный подняться на второй этаж собственного дома, напоминает не политика, а провинциальную актрису, подрабатывающую летом в драмкружке местного пионерского лагеря. Он приезжает пьяный, в первом часу и беснуется у телевизора, который показывает предвыборные дебаты. Он опустошен тягостным безволием демократов, он то пьет, то плачет о России, народе, загубленном дерзании и безмолвии, завершившем победительное шествии новой идеи. Неужели так трудно написать какую-нибудь музычку, слова придумать? Самое ведь простое нужно, примитивное, чтобы и школьник понимал - нет, даже этого не могут. Главный герой пенсионер Петр Петрович (когда писатели стареют, они обычно помещают гипертонических мужчин своего возраста в постель к тридцатилетним ненасытным пантерам) все это время таится на втором этаже с женой политика Лилей, уже несколько раз им околдованной, и очень боится, что она заставит его выбираться через окно. Но она сладко шепчет, что супруг много выпил и подняться к ним не сможет. Слабенькая карамазовская страстишка накатывает на дедушку, и ему очень нравится совокупляться с Лилей под месмерические вопли мужа о закате демократического движения.
  Дочитать затянутый, по сути бессодержательный рассказ заставляют, как это ни смешно, две вещи: во-первых, интересно, поднимется муж или не поднимется, а во-вторых, все-таки Маканин написал, как же не дочитать?.. Когда-то ему бесподобно удавался прием параллельного плана, развертывание повествования не в реальном, а в мистическом времени. Теплая, пьяная кухня в рассказе "Иероглиф" сменялась пустынной улицей, по которой герой волок тяжелую коровью ногу с чернильным клеймом мясника. Огромный кусок мяса, зачем-то выкопанный в алкогольном бреду из-под снега, брал на себя функцию границы, пролегающей между физическими законами и метафизикой бытия, осуществлял расширение текста в сознании. Как будто писатель брался эмпирически доказать таинственную теорему Шекспира: "Мы созданы из вещества того же, что наши сны...".
  Последние рассказы Владимира Маканина написаны определенно наяву. Обошлось без метафизики. В сущности, "Высокая-высокая луна" - это сборник статей, аргументированных газетными образами. Нарочитая политизированность, фанерное, антипсихологическое поведение персонажей: муж выпил и хнычет, как и должен хныкать пьяный, Лиля совокупляется и вопит на весь поселок (так и положено: когда женщиной завладевает страсть, она обо всем забывает, даже о пьяном муже внизу), дедушка Петр Петрович тоскливо размышляет о комичном своем положении. Если поднимется муж, придется драться, а как драться голому-то? Неудобно, "ты направо - член налево", а за окном луна бледнеет. Подразумеваемая трагедия мужа-демократа выплескивается отрывочными и обидно глупыми фразами: "Как же так?", "А народ?", "Говно мы!" и так далее, и ключевая, пожалуй, для всего рассказа реплика относится к футболу: "Смотрят же люди свой позор...". Не только смотрят, еще и читают!
  Определенно, и на старуху бывает проруха, и мастеру жанра может не удаться рассказ, но, к сожалению, все последние вещи Маканина держатся на картонных стропилах. Сама по себе попытка продвижения сюжета старческим эротизмом не так плоха, но эротическая мотивация политики писателю явно не удается. Подтверждающая худшие опасения повесть с говорящим названием "Без политики" напрашивается в качестве примера. Знакомый и даже успевший несколько утомить пенсионер Петр Петрович на этот раз лунатично преследует избалованную сановную дочь Дашу. Он пролезает ночью в ее окно, учащенно дышит, рассматривая спящие девушкины груди, и уже готовится сделать черное дело, как Даша просыпается и вышвыривает назойливого старикана на веранду. Утром Петр Петрович жадно закусывет Дашиными продуктами, не отказывая себе в удовольствии подойти к ней сзади и слегка потискать. Даше скучно и по-женски голодно. Обманом вытянув ключи от машины у старшей сестры Алёны, она берет в компаньоны деда и везет в Москву, где как раз 1993 год и танки насупились на белый дом. По дороге между ними происходит такого рода обмен репликами:
  "Она засмеялась: "А тебя дрючили в зад?" - я даже крякнул: "Бог миловал," - и на самой Бережковской набережной жестокосердная Даша выносит пенсионеру приговор: "Ты уже столько прожил! Все попробовал и перепробовал, а мыслишки твои мелкие - как бы уцелеть. И как бы кого напоследок трахнуть". Политика и все эти околоконституционные дрязги Петра Петровича мало интересуют - он хочет завалить где-нибудь Дашу, а она, как на зло, принимается вещать: "если бы понимали какая это вонь - их парламент", "они обалдели от слова "парламент". Музыка для совка!", "парламент - понос. Публичная дрисня", ну и так далее. Каким-то непостижимым, формальным образом месмерическая парочка попадает внутрь Белого дома, и Даша принимается распущенно бегать по этажам, якобы в поисках парикмахера Славика и слесаря Стасика, которые продадут ей наркотики и, по-видимому, оплодотворят (в конечном счете, последний ее просто избил). В один миг Петр Петрович теряет девушку из виду, а тут как раз оживляются танки, и все дальнейшие события повести связаны с гулом, ранениями, осыпающейся штукатуркой и омерзительной задачей продемонстрировать комизм ситуации. Защитники Белого дома проявляют себя пугающе дезорганизованно, их рожи вызывают отвращение даже такого отщепенца, как главный герой, который носится в пыли и визжит: "Ого-го! Улю-лю!" - кричал я им сверху. Пропарламентские упрямцы!.. Я свистнул в два пальца...".
  Так продолжается три десятка страниц - возня, стрельба и настойчивая эрекция кобелирующего пенсионера. Финал смазан, как глаза у нервной старшеклассницы: вышли из Белого дома, сели в машину и вернулись на дачу. Луна. Позора для нее не существует, как не существует больше залепленного копрофагическими эпитетами парламента.
  В рассказе о гимне как-то нескрываемо позорна линия (совершенно лишняя) отождествления себя с потерпевшими вербальный крах демократами. Когда нетрезвый рев приближается к апофеозу, дедушка начинает суетиться в поисках штанов. Он, дескать, решил спуститься да и поспорить так запросто с Лилиным мужем! Она же женщина мудрая (что, однако, не подтверждается выбором, сделанным в пользу столь ветхого Ромео, но это уже на вкус автора) и одеться не позволяет. В конечном счете Петр Петрович соглашается тихо нашептывать ей ответные реплики, а сам чувствует жгучую и ненормальную симпатию к обманутому и страной, и женой мужчине. В белую голову приходит идея приободрить несчастного: "скажи, что развернули такой большой народ, когда он шел к пропасти", "скажи, что демократы были спасением России', ну и далее в таком же духе. Все это Лиля повторяет, сидя на неутомимом дедушке верхом, двигаясь в соответствующей манере и повизгивая, а муж отчего-то уверен, что она смотрит по телевизору "какую-то сексуху".
  Ближе к концу понимаешь, что самое лучшее в рассказе - это название. Остальное - закон жанра, уравнение без неизвестного, искусственность. Бесцельные выкрики политика и чердачная возня застигнутых любовников не дают ответа на вопрос: "Могли ли демократы написать гимн?" - характеристику "Говно мы!", позволю себе не принимать как первопричину. И получается, что "прирожденный реалист", мастер и маэстро поведал нам сальный анекдотец о том, как неверная жена и старикашка глумились над сердечником, который был не в силах им помешать. "Смотрят же люди свой позор!" - удивляется Лиля. Среди ночи она будит Петра Петровича и сообщает, что он может уйти. Внизу показывают футбол, а значит политик спит - он не любит смотреть на свой позор. Вместо того, чтобы просто уйти, дедушка следует на кухню, жадно выхватывает пиво из холодильника и будит мужа чмокающим звуком открываемой банки. Политик (может, не проснулся как следует?) решает, что к нему прислали курьера, щедро кормит и поит Петра Петровича, сначала водкой, а после сладким чаем - все же в ночь человеку идти...
  Известно, что каждый человек, и каждый писатель в особенности, являются продуктами своего времени. Социальные и экономические катаклизмы последних десяти-пятнадцати лет заставили многих онеметь, но не Владимира Маканина. С упорством крестоносца, но не рыцаря, а паука, он продолжает плести сети из слов. В эти сети, правда, попадаются все больше не читательские души, а жирные мухи литературных премий, не имеющих с реальностью ничего общего. И возникает парадокс в духе Эмпедокла: если Маканин пишет для читателя, ему лучше замолчать; если Маканин пишет для жюри, ему можно продолжать.

И снова Вы удостоены...

  Если бы каждой премии, врученной Владимиру Маканину, соответствовал орден, он мог бы посрамить многих героев войны и труда. Помимо самой главной и почетной Государственной премии, писатель удостоился ряда других, не менее ответственных. "Русский Букер" за "Стол, покрытый сукном" в 1993 году, Пушкинская премия Фонда Альфреда Тепфера за "вклад в литературу" в 1995-м, Итальянская литературная премия "Пенне" за все тот же "Андеграунд" в 1999-м и, как говорится, по мелочи: в 1995-м премия "Нового мира" за "Кавказского пленного" и премия "Знамени" в 2000-м за "Удавшийся рассказ о любви".
  Ничего зазорного тут, конечно, нет. Отчего не поощрить маленькой суммой хорошего и со стажем писателя? Тем более, что сам писатель не делает из этого шума, не отказывается со скандалом от участия в шорт-листе, как какой-нибудь Владимир Сорокин, а знай себе берет и берет. В этом ощущается свежий бриз с Запада, разгоняющий затхлую вонь избушечных принципов и представлений. Действительно, кто сказал, что русский писатель должен всю жизнь бегать без штанов с виснущей на лацкане последнего пиджака измученной женой, есть мелкую картошку со справившей совершеннолетие тушенкой и умирать на чердаке среди анологично непристроенных голубей? В "Удавшемся рассказе о любви" Владимир Маканин и сам горько иронизирует над подобными предрассудками. Забытый сочинитель, пристроенный сочувствующей знакомой на телевидение, приходит в публичный дом и просит обслужить его в кредит. Изумленные шлюхи спрашивают, а кто он, собственно, такой, чтобы требовать льгот? И бедняга начинает кипятиться, кричать про свои книги и программу в два часа ночи, внутренне убеждаясь, что прошли, прошли те времена, когда при слове писатель девчонки выпрыгивали из штанишек...
  В двух факторах маканинской премиальности и стремительно ухудшающегося качества текстов трудно выделить один из них как первопричину. Шквал премий ли выхолостил стиль писателя до эротических арабесок с политическим подтекстом, впрочем, легко угадываемым, или новый инфантильный сюжет оказался достоин громкого вознаграждения? В любом случае, ясно одно: с каждым годом, с каждой новой премией Маканин приобретает все большую ангажированность, становясь не столько писателем с мировым именем, сколько свадебным генералом литературной тусовки. Тут так и слышится голубиный шепоток в телефонную трубку: ах, приходите, приходите на нашу презентацию... нет, ну, что вы, будет банкет и Маканин. Боязнь выпадения из контекста презентации, да и возраст обязывают. Тусовку, в конечном счете, определяет однородность. И если раньше Владимир Маканин вырывался из остывающей ухи "несогласных" писателей непредсказуемым колючим ершом, последовательно создавал свой язык, свой тип интриги, свой сюжетный поворот, то теперь он предпочитает следовать канону.
  Хотя "канон" звучит чересчур торжественно. Оправданнее было бы говорить о некоем клише хорошего письма без глупостей, которым принято так гордиться у старших либералов и которое, минуя читателя, ждет своего часа у изощренных литературоведов. Анализировать и осуждать сложившееся положение, все равно что осуждать обстоятельства, досадно только, что все приверженцы "качественного письма" пишут как-то очень похоже, однотипно. Этой однотипностью оказался инфицирован и Владимир Маканин, его последние вещи все более безличны, размыты - остался только тускнеющий золотой ярлык, на котором выгравированы имя и фамилия. Можно ожидать, что вскоре наступит волнительный момент, и, ухмыляясь в песцовую бороду, писатель подойдет к Владимиру Путину, который приколет ему на жилетку медаль за заслуги перед всем и скажет несколько теплых слов, а следом наградит такой же медалью автора сценария телесериала "Бригада".

Не смог, не захотел?

  Простительная характеристика "таланту не хватило" в данном случае не проходит, ибо талант, какой был у Маканина, зажигается на литературном небосклоне едва ли часто. Нетрудно проследить, что завсегдатаями разного рода команд, фронтов и литературных объединений, как правило, бывают люди весьма скромных дарований. Настоящий большой писатель всегда шире своего поколения, всегда выше убогих догматов очередного творческого направления. Владимир Маканин начинал и шел к признанию в одиночестве, не омраченном сравнениями и параллелями, и то, что последние его вещи сориентированы на масштаб либерального лагеря, наводит на грустные размышления. Трансформацией имени в брэнд никого теперь уже не удивишь, но и морщиться от легкого душка растиражированности никто не перестанет. Время, в сущности, склонно к дроблению культурных явлений, и если эффект Пелевина в начале девяностых вызывал восхищение, смешанное с подобострастной ненавистью, то на дурашливую бейсболку Ирины Денежкиной читающая общественность отозвалась лишь брезгливой зевотой. Если Маканин расчитывал на брэнд, он, безусловно, опаздал, и теперь остается только собирать золотые плоды в саду радостей земных.
  Пожалуй, главным требованием брэнда является единичность. Один Пелевин, один Коэльо, один Акунин. Когда-то был один Маканин, но нынче так бесподобно отшлифовался в тусовке, что если бы в журнале над заглавием рассказа "Могли ли демократы написать гимн?" стояло, скажем, Людмила Улицкая, никто бы сильно не удивился. Многого ожидать, скорее всего, уже не стоит, но и ставить жирную точку тоже рановато. Маканин будет писать рассказы и "маленькие повести", которые с удовольствием напечатают "Новый мир" и "Знамя". В течение нескольких лет может появиться и крупный роман, но без существенных стилистических открытий. Их и не может быть в случае, когда метафизическая самоценность слова приносится в жертву известного идеологического соответствия. Впрочем, прозорливый автор о будущем позаботился: если колодец иссох, не худо бы поставить на его месте памятник. Владимир Маканин основательно готовится к мемориальности. Эссе, зачитанное им на торжественном открытии 55-й Франкфурсткой книжной ярмарки 7 октября 2003 года и опубликованное в "Новом мире" (№1, 2004), многие восприняли как репетицию роли последнего русского писателя. Продолжившего и, увы, завершившего прекрасные традиции, создавшего окончательный тип русского литературного героя: "Один умный славист заметил, что андеграундный Петрович оказался более "раздет" и более нищ, чем Иван Денисович. Потому что классический зек был гол и раздет подневольно". Вскольз заметим, что "добровольные голыши" встречались еще у Достоевского и Толстого, но главное ведь не это, главное то, что Маканин наследует общемировую величину - А. И. Солженицына. "Петрович явился следующим шагом "раздетого героя" в русском романе. Он был необходим после зека...". Однако во всякой, даже официальной речи есть место для оговорки по Фрейду. Завершается эссе фразой, удивительно применимой к его автору: "Нынешний писатель держит в черном теле именно героя, но никак не себя". Трудно не согласиться!
  Исполнившись пьяненького сочувствия к демократам старичок Петр Петрович искренне хочет отплатить рогатому политику добром. Самым лучшим подарком он почему-то считает свою бывшую жену Галинку и даже представляет, как хитро подложит ее в постель к былому сопернику, чтобы справедливость восторжествовала. Однако воображая Галинку, выделывающую разные сексуальные фокусы с политиком, Петр Петрович быстро отрезвляется. Ему не хочется, чтоб, пусть и бывшая, но его жена развлекала какого-то ожиревшего типа, хнычущего все свободное время перед телевизором. И заранее отмщенный Галинкиным равнодушием к политику, дедуля снова взгромождается на Лилю Сергеевну. То есть, пусть и подло, гадливо, но герой рассказа "Могли ли демократы написать гимн?" сохраняет собственную автономность, отвергает комфорт.
  Сам автор комфорт не отверг. Не смог или не захотел. Пока что сборник "Высокая-высокая луна" не удостоился поощрений. Премия журнала '"овый мир" 2003 года за лучший рассказ была вручена Ирине Полянской. Но можно не сомневаться: Маканин будет соревноваться и дальше и получит свою главную награду.