Анна Козлова. Культ ребёнка.

Первая попытка сделать ребенка субъектом мировой истории была предпринята папой Пием IX (проверь, возможно, это был Пий шестой), организовавшим крестовый поход детей в качестве искупления грехов Европы. И хотя имя папы не упоминается в тексте "Всемирной конвенции по правам ребенка", да и вообще редко где упоминается, его заслугу не нужно умалять. Античность рассматривала ребенка лишь как стадию личности, подтверждавшую ее героическое предназначение. Малютка Геркулес душил змей, Эдип имел подозрительную тягу к переодеванию, а "быстроногий Ахилл" жмурился от огня, куда его в профилактических целях совала мама. Все прочие сведения о героях вымарывались по причине своей бессодержательности, пока лозунг Иисуса Назарея "Будьте, как дети!" не стал руководством к действию для большинства европейских народов.
  Христиане почти что приравнивали маленьких детей к святым, а папа Пий IX рассчитывал, что при виде этакой красоты да невинности сарацины побросают сабли и сами донесут Святой Грааль до Ватикана. Но произошло то, что Тойнби впоследствии назвал зазором между культурами - подивившись идиотизму папы, сарацины быстро изловили детей (а были это дети мужского пола) и продали в сексуальное рабство. Никакой исторической пользы, кроме наживы, крестовый поход детей не принес, но неожиданно положительно сказался на литературе, и в ХХ веке американец немецкого происхождения Курт Воннегут написал красивый антимилитаристский роман "Бойня № 9, или крестовый поход детей" - правда, о детях там ни слова не говорилось.
  Средневековые монархии знали не мало случаев устранения конкурентов в раннем детстве: кто был покультурней, те травили, а люди дикие предпочитали ослеплять и закалывать - играл, дескать, в Угличе царевич ножичком и напоролся. Тех, кто персонально руководил устранением, конечно, осуждали, но слона из мухи не раздували, до международных скандалов не доходило. Все шло своим чередом, ребенок рассматривался главным образом как наследник имущества. Здесь и кроется причина всех революций, упущенная Карлом Марксом. В силу неизбывной алогичности человека получалось, что обладатели солидного имущества либо совсем бездетны, либо трясутся всей фамилией над одной единственной чахоточной девочкой, у которой вдобавок мозги набекрень, диатез и светобоязнь. То ли дело простой люд! Из тех, кому передать потомству только и есть, что гранат румяный во всю щеку, пальцы кривые и байки: "эх, дедушка был человек! Напьется - ни одной юбки не пропустит!". А что им таким не размножаться? Экология хорошая, на подножном корму поколения поднимались, а Мальтуса тогда в помине не было. Великая Французская революция подкинула этим неимущим, но предположительно достойным людям пакет социальных прав, а промышленный переворот 19 века потребовал их к станку. На фабриках использовался детский труд:
  Передовые леди своего времени капали слезами на странички бестселлера Гарриет Бичер Стоу. В этой книге, помимо доступных бытовых ужасов дяди Томова рабства, едва ли не впервые смерть ребенка преподносилась как осмысленная трагедия. Ребенок, таким образом, становился носителем хрупкого чуда, а детство приравнивалось к раю на земле. Механизм был запущен. Вся литература 19 века скорбно размышляла о детях или, на худой конец, девушках, которых за один только нежный вид хотелось обмануть и обесчестить. Чарльз Диккенс, Виктор Гюго, Уильям Теккерей и иже с ними клеймили эксплуататоров, насильников детства, а Мопассан добавил к общему хору собственную возмутительную нотку: после выхода в свет рассказа о жертве среды, прятавшей ребенка в шкаф на время платных свиданий, женщины Франции подходили к нему, чтобы с благодарностью пожать руку. Страшные рассказы писали Чехов, Горький, Леонид Андреев, Короленко, Куприн и Бунин, но все это встроилось в систему, вроде как в музее: есть у нас и такой кошмар.
  Главной вехой этого пафосного, правдолюбивого времени были, конечно, не дамские рассказики, не первые попечительницы приютов, не бешеные суфражистки с тоннами правозащитных статей, главным был звенящий крик Раскольникова на февральской улице Петербурга: "Эй, ты, Свидригайлов!". Если правда, что декабристы разбудили Герцена, то Фрейда разбудил Раскольников. Три сна Свидригайлова перед самоубийством, Неточка Незванова, исповедь Ставрогина - вот она дополнительная грань земного рая. По сравнению, с Достоевским, венский психиатр Зигмунд Фрейд сделал существенный шаг вперед. Если раньше считалось, что в целом мир вполне ничего себе, а разная мерзость встречается, но не часто, то доктор с вкусной сигарой во рту доказал, что мир - мерзость, а все, что кажется хорошим, лишь болезненная фиксация подсознательного. Какой там рай, если мальчики зациклены на том, что у мамы под юбкой, а папулю тихо ненавидят, если девочки, напротив, хотят совокупиться с отцом, а маму считают более успешной соперницей, если поцелуй - неосознанное стремление к каннибализму, а анальная фаза развития затягивается на десятилетия: И как все теперь понимать? Думаю, на пике популярности мессия получал много писем: "Доктор, моя дочь очень долго размешивает сахар в чае, как вы думаете, не связано ли это с каким-то подавленным желанием?" - или: "Герр Фрейд, трехлетний сын вошел в комнату, когда я переодевалась, не отразится ли это на его интересе к женщинам в будущем?".
  Фрейд объявил ребенка половым существом, иными словами, научно доказал, что рай на земле невозможен. С ним, безусловно, спорили, но факт остается фактом - венский психиатр продолжил дело папы Римского Пия IX.
  В войнах, и уж тем более мировых, всегда страдают слабейшие: семнадцатилетние дети давились газом 1915 года, им отрывало ноги и руки, они болели чесоткой и сифилисом. Из этих превосходящих меру разума страданий массовая история вынесла книги Ремарка и Хэмингуэйя, а так же популярный термин Гертруды Стайн. Еврейские дети умирали от голода в нацистских концентрационных лагерях - преступление фашизма против человечности было настолько самоочевидным, что никак не отразилось на культуре, если не иметь в виду навязчивые страхи Джеймса Бонда и Микки Мауса. Все свое киновремя эти герои посвящали искоренению и осмеянию тоталитарных замашек в обществе.
  Вьетнамская война послужила неким прообразом будущего сексуального туризма в страны третьего мира. Покорные, радующиеся интендантской шоколадке косоглазые девочки не шли в сравнение с феминизированными хищницами - после вывода войск из Вьетнама в США произошло массовое мужское помешательство на так называемых ориентальных женщинах. Никто не желал брать в жены старую добрую Салли с ее теннисной ракеткой и личным психоаналитиком, хотелось смугленькую, с едва наметившейся грудью и блестящими черными волосами. Вопрос - почему? - здесь неуместен, на него давно ответил Зигмунд Фрейд. Каждый мужчина подсознательно стремится к инцесту с дочерью, а всякие китаянки, тайки, вьетнамки, в силу маленького роста и природной хрупкости, воспринимаются как дети. Да и дети от таких женщин получаются красивыми.
  "Империя зла" тем временем вооружалась, выставив на щит группу симпатичных ребятишек с непременным негритенком. Все дети равны, все имеют право на счастье, все лучшее - детям! Детей можно выпустить вперед бронетехники, ну или атомной бомбы. Американская девочка Саманта Смит написала письмо Леониду Ильичу Брежневу, в котором от имени детей Запада просила не начинать ядерную войну. Фрейда никуда не спрячешь! Представьте на секунду, что письмо генсеку написал бы какой-нибудь Сэмуэль Смот, американский мальчик. Это был бы провал международных отношений, а с девочкой все прошло гладко, и уже через пару месяцев советская Катя Лычева забрасывала посланиями Ричарда Никсона (проверь, возможно, это был уже Джонсон). Что из этого вышло, знают все:
  В наши дни детская популярность резко пошла на спад. Все эстетические и нравственные доводы перекрывает довод экономический: ребенок - дорогое удовольствие. Но пока люди не готовы отказаться от идеи размножения, мы будем встречать детей повсюду.